Статьи
Пригласить на танец

Итоги
«Раньше при распределении ролей в Большом многое значила иерархия: человек давно не мог танцевать, а ему по старинке отдавали сольные партии, из-за чего спектакли теряли качество. Мы поломали систему…» — признался «Итогам» худрук балета ГАБТа Алексей Ратманский

На минувшей неделе художественному руководителю балетной труппы Большого театра Алексею Ратманскому была вручена престижная премия имени Дмитрия Шостаковича, а еще через десять дней на Новой сцене БТ состоится долгожданная премьера балета «Корсар», которая — так случилось — почти совпадает с окончанием контракта 38летнего хореографа с театром.

 — Молодым везде у нас дорога, Алексей?

 — Хотите узнать, почему именно меня пригласили возглавить балетную труппу в Большом? Я долго, семь лет, работал ведущим танцовщиком и хореографом в Датском Королевском Балете, но время от времени приезжал в Россию и делал постановки, имевшие здесь некоторый резонанс. Особенно заметным получился спектакль «Светлый ручей» на музыку Дмитрия Шостаковича, отмеченный несколькими премиями «Золотая маска». Вскоре после премьеры, состоявшейся весной 2003го, и было объявлено, что с 1 января следующего года я приму балет Большого. Что еще добавить? Мне трудно отвечать на этот вопрос, получается, будто сам себя нахваливаю или по крайней мере даю оценку. Наверное, сыграло роль, что я - активный, действующий хореограф, которых в России сейчас осталось немного. Плюс второе обстоятельство: являясь воспитанником российской балетной школы, я приобрел опыт работы в разных странах.

 — С эпохи Юрия Григоровича, правившего Большим Балетом три десятилетия, на посту худрука привычнее было видеть людей, скажем так, солидного возраста, будь то Вячеслав Гордеев или Борис Акимов.

 — Ну почему? Юрий Николаевич возглавил труппу в 37 лет. Но это так, к слову, без всяких параллелей и сравнений. ..

 — Мэтр недавно отпраздновал восьмидесятый день рождения. Вы поддерживаете отношения?

 — В репертуаре Большого по-прежнему много его постановок, в прошлом сезоне по моему приглашению Юрий Григорович восстановил «Золотой век». В минувшем январе мы отметили его юбилей недельным фестивалем и гала-концертом. Это свидетельствует, что у нас все в порядке?

 — Не путаю, Алексей: ваш контракт с БТ истекает буквально на днях?

 — Да, и руководство уже предложило продлить его. Вот доделаю «Корсара» и непременно этим займусь.

 — Теперь на какой срок подпишетесь?

 — Пока не готов сказать. Вопрос обсуждается.

 — Но вам не ставят сегодня задачу быть впереди планеты всей?

 — Знаете, это абсолютно тенденциозная формулировка, лишенная смысла. Речь ведь не о спорте, где всех можно расставить по местам. Да, полвека назад не было равного русскому балету, у нас по сей день сохранилась отличная школа, но прекрасные учителя, в том числе из России, работают и в Англии, и во Франции, уровень подготовки чрезвычайно вырос в совершенно не балетных местах вроде Японии, Кореи, Китая или Кубы. Ясно, что балет Большого остается среди самых сильных в мире. Другое дело, подобно любому живому организму он проживает разные этапы. После вдоха обязательно следует выдох.

 — А сейчас?

 — На мой взгляд, наблюдается некоторый подъем.

 — Изначально вас вроде бы звали сюда на время реконструкции основной сцены?

 — Предлагали пятилетний контракт, но я попросил ограничиться тремя с половиной годами. Естественно, терзался сомнениями, поскольку не обладал опытом руководства труппой. Да еще такой! Большой — топ-уровень, вершина. Совершенно не представлял, как пойдет работа.

 — Судя по количеству собранных вами за эти годы наград, включая последние — английскую национальную премию, вручаемую Кругом критиков, и нашу, имени Дмитрия Шостаковича, все сложилось?

 — Призы получать приятно и почетно, спору нет. Особенно если это результат голосования множества независимых экспертов, как все происходит в Лондоне. Но трудность нашего дела в том, что каждый новый день надо начинать с чистого листа. Любая неудачная постановка или плохо исполненный спектакль — шаг назад.

 — Вслед за «Светлым ручьем», запрещенным по личному распоряжению товарища Сталина сразу после премьеры в 1935-м, вы взялись за «Болт», история создания которого не менее драматична.

 — Да, у этого балета трудная биография, он и до премьеры-то не дожил, все оборвалось в 1931 году на генеральной репетиции, закончившейся многочисленными замечаниями просмотровой комиссии. Шесть месяцев продолжались попытки что-либо исправить, но потом стало окончательно ясно: «Болт» не пройдет. Дословно сохранить либретто про саботажников на заводе, по которому Шостакович писал музыку, оказалось невозможно: оно слишком привязано к своему времени. Привязано, кстати, гораздо сильнее, чем тот же «Светлый ручей» к середине 30х годов прошлого века. Нами была полностью опущена злая пародия на церковь и попов. С трудом представляю, как сегодня играть ее в прежней тональности, когда все столь остро и болезненно реагируют на тему религии. Тем не менее противостояние коллектива и личности мы показали, правда, наделив абсолютно отрицательного персонажа человеческими чертами. А как иначе? Сейчас ведь все перевернулось с ног на голову, дух коллективизма пропал. К сожалению. ..

 — И это говорит руководитель труппы, призванный сплачивать и объединять?

 — Я же вижу, какой мир вокруг. Зачем грешить против истины? У людей совершенно иные идеалы и цели, нежели семьдесят лет назад. Тогда все строили коммунизм, утопическое общество равенства и братства, а теперь каждый выживает в одиночку.

 — Значит, вы поставили социальный балет, утративший злобу дня?

 — Но люди-то остались прежними! Гениальный Шостакович простую, плакатную тему превратил в фантасмагорию. Семен Пастух, замечательный художник, получивший «Золотую маску» за оформление «Болта», сделал грандиозные конструктивистские декорации, где, признаюсь, трудно было разместить танцы. Постановка получилась очень сложной, но я рад, что она записана на DVD и сейчас продается по всему миру. Для Большого это важный шаг.

 — Как и «Корсар»?

 — По сравнению с оперой или драмой у балета классических названий совсем мало: десять, от силы — двенадцать. Буквально крохи! И вся классика идет в Большом. Сегодня очень немногие театры в мире могут позволить себе подобную роскошь. На Западе этого нет, а сохранившаяся в России система репертуарного театра дает такую возможность. «Корсар» на нашей сцене имеет давние традиции, хотя и не идет уже около десяти лет. Сейчас мы восстанавливаем утерянные эпизоды, важные для сюжета, но давно не игравшиеся. Так, весь третий акт — свадьба Сеид-паши и кораблекрушение — не шел с начала прошлого века. Наша задача — максимально приблизиться к последней редакции Мариуса Петипа, балетного Шекспира, выше которого никого нет. Любая его комбинация или соло — художественная ценность. Поэтому проработаны все архивы. От Петипа в «Корсаре» сохранилось, наверное, чуть менее половины в процентном отношении, но этого достаточно для строительства спектакля.

 — Сохранилось в каком виде?

 — Что-то передавалось из ног в ноги — от одного поколения танцовщиков к другому, что-то было нещадно переделано постановщиками в течение двадцатого века. Существуют и сделанные по системе артиста Степанова записи балетов императорского Мариинского театра. После революции рукописи были вывезены за границу и сейчас сберегаются в Гарвардском университете. В 1992 году Константин Сергеев восстанавливал «Корсара» в Большом и вернул многое из забытого, но эти записи были ему недоступны.

 — На что они внешне похожи?

 — На нотную грамоту. Правда, обозначающую не звуки, а движения. 

 — Вы читаете их?

 — Рассматриваю. Чтением занимается Юрий Бурлака, мой сопостановщик. Да, предложенная система несовершенна, но она позволяет восстановить авторскую хореографию Петипа, хотя главным все же остается вопрос, кто и как интерпретирует первоисточник. Поэтому мы и говорим не о реконструкции старого балета, а о новой редакции классики.

 — Нынешняя сцена Большого приспособлена для столь масштабных постановок?

 — Нам надо выпустить спектакль, в котором занята вся труппа. Мы не можем ждать.

 — С солистками определились?

 — Стилистика этого балета Петипа построена вокруг примы, царящей и парящей над всеми, танцующей не покладая ног. Наши девушки стонут на репетициях, но выдержавшие испытание «Корсаром» докажут, что по праву господствуют на вершине.

 — Имена, Алексей?

 — Четыре июньских премьерных спектакля танцуют Светлана Захарова, Светлана Лунькина, Мария Александрова и Галина Степаненко.

 — Именно в таком порядке?

 — Да. В октябре будут заняты другие солистки.

 — Сколько сейчас народу в труппе?

 — Двести двадцать артистов.

 — А надо?

 — В одном спектакле не бывает занято более ста двадцати человек, но в определенные моменты такое количество артистов в труппе оправданно. Когда, например, выезжаем на гастроли и одновременно продолжаем играть в Москве. После окончания реконструкции будем работать сразу на двух сценах. Кроме того, балерины рожают детей, случаются и травмы. Так что все логично.

 — Но уволить вы по-прежнему никого не можете?

 — Не так давно у нас проходило сокращение. Коснулось человек десяти, не более. Это требует сложной бюрократической процедуры, но все реально.

 — В списке труппы, вывешенном у вашего кабинета, увидел знакомую фамилию — Волочкова.

 — Это Женя, артистка кордебалета, однофамилица Анастасии, которая восстановлена по суду и до сих пор числится в труппе. Но не работает.

 — Зарплату получает?

 — Ей регулярно начисляется месячное жалованье, однако у наших артистов основной источник доходов иной — президентский грант плюс выплаты за каждую сыгранную партию в спектакле… Словом, завершая ответ на ваш вопрос, скажу: я могу предложить уйти на пенсию тем, у кого уже есть двадцать лет стажа в балете.

 — Как при социализме? Но мы ведь вроде бы живем в другом мире.

 — А мне кажется, застряли где-то посередине… Раньше при распределении ролей здесь многое значила иерархия: человек давно не мог танцевать, а ему по старинке отдавали сольные партии, из-за чего спектакли теряли качество. Мы поломали систему, постоянно делая вводы новых артистов — свыше трехсот за три года. В результате сменился состав исполнителей, нам удалось добиться хорошего баланса между опытом и молодостью. Да, гарантия пожизненного места в труппе по-разному действует на людей: одни расслабляются, перестают ходить в классы, репетировать, другие продолжают держать себя в тонусе. Все очень индивидуально. Для качества, конечно, выгоднее контракты на год, два или три, в противном случае худруку трудно заменить потерявшего мотивацию артиста на молодого и амбициозного. Впрочем, дело не только в возрасте или отсутствии стимулов. Сегодня нужны более универсальные труппы без прежнего деления на характерных, мимических и классических танцовщиков. Для современной хореографии, в которой перемешаны стили и жанры, это уже неактуально, а без новых веяний современный театр жить не может.

 — Ваше, Алексей, поколение, не найдя применения на родине, массово рвануло за рубеж, где в 90е проще было реализоваться молодым талантам. А сейчас причины для отъезда есть?

 — Без президентского гранта мы не сохранили бы труппу, это точно. Острой нужды искать счастье на Западе сегодня нет, никто туда особенно и не рвется. Из заметных выпускников нашего училища последних лет сожалею об отъезде Полины Семеновой, танцующей в Берлине. Если бы осталась, было бы еще одно яркое имя на афише Большого.

 — Как сегодня строятся ваши отношения с труппой? Поначалу ведь кое-кто встретил вас настороженно, если не сказать, в штыки.

 — Я не склонен к конфликтам, ищу разумные компромиссы. Предубеждения проще преодолевать в работе. Мои взгляды по-прежнему могут не совпадать с чьими-то, но это не трагедия. 

 — А если человек вас упорно не понимает?

 — Стараюсь объяснить. Доходчиво и вежливо. Артисты — народ обидчивый, амбициозный, надо найти правильную форму, чтобы быть услышанным. Иначе наступает моментальное отторжение. 

 — К вам в труппе обращаются по имени?

 — Большинство. С некоторыми я вместе учился, с кем-то танцевал… Правда, кордебалет сейчас плавно перешел на Алексея Осиповича, что мне поначалу даже казалось диким. 

 — Как дистанцию сохраняете?

 — Простым способом: не имею ни с кем в труппе близких человеческих контактов. Это трудно, но необходимо. В любом театре всегда существовала группа фаворитов, приближенных к директору артистов, остальные боялись их и не любили. Мне такое размежевание не нужно, хотя, безусловно, есть люди, которым доверяю больше.

 — Работа худрука наверняка вынуждает отказываться от предложений со стороны?

 — Иногда все же удается вырваться. В следующем сезоне буду ставить в Амстердаме и Нью-Йорке. Но мне, кстати, интересен не только балет, а и смежные искусства — драмтеатр, кино, литература.

 — Есть идеи?

 — Говорить вслух о них рано.

 — Сына в балет отдадите, Алексей?

 — Васе девять лет, вроде бы пора определяться, но мы не форсируем. Я в балете, жена тоже, если еще и ребенок, будет как-то совсем скучно. Впрочем, решать сыну. Пока он далек от классического балета, хотя на премьеры и репетиции ходит. Даже дает ценные советы.

 — Типа?

 — «Папа, отруби тому артисту башку».

 — Прислушиваетесь?

 — Как видите, все пока с головами…

Андрей Ванденко, 11.06.2007





СтатьиСтатьи
Copyright © 2002—2017 Центр Бенуа
benois@theatre.ru